Мусатов накануне создания «Водоема»

Сквозь туманность ранних увлечений, сквозь Надсона, Фофанова, сквозь бальмонтовекпе «блестки» он пришел к созданию своих лирических шедевров, глядя на которые вспоминаешь Пушкина, Тютчева и Фета.

Он деликатен, но может быть резок и груб там, где необходимо оградить искусство от всяческой пошлости. Ему не чуждо «ничто человеческое», но стоит послушать, как обрушивается он на запившего от «плохого настроения» Лушпикова:

«Уж это, брат, подло, как хочешь... Каждый раз годить себе - не резон... Ведь нервы у нас, художников, тонкие и чувствительные.  Нам силы-то еще нужны больше, чем кому-либо... Да это и пошло, брат, стыдно поступать... как все. Где же у тебя самолюбие-то, гордость, что ты художник, что ты особенный человек?.. Где же у тебя сознание своего превосходства, добродушного и снисходительного?..». Весь он - в этих словах: мягкий и неуступчивый во имя своего «идеала», образец возвышенного целомудрия духа и того, что определялось старинным словом «благоволение»...

Его называли «французом» и «японцем» за усвоенную живописную культуру и изысканность творческого почерка, но по всем повадкам и по сути своей - он был глубоко национален. На него влиял вычурный модерн, но реальная русская природа победила. Он жил в «звездных мирах» своей фантазии, но при этом оставался реалистом, памятуя крепкие чистяковские заветы. Уходя от пошлости, окружавшей его, он поднимался над ней, но чем выше были его «грезы», тем строже он был к себе и близким (постоянные его требования к любимой сестре следить за собой, искать настоящее дело жизни, не чуждаться полевых работ в пору сенокоса в деревне завершатся в канун кровавых дней 1905 года советом «учиться перевязывать раны», готовиться к большим событиям в жизни страны).

© 2008 Все права защищены psyguru.ru