Образный строй

В пору затянувшегося зубриловского сидения 1902 года Мусатова продолжал волновать замысел «Водоема». В середине сентября он писал московскому художнику М. И. Шестеркину: «Мечтаю все начать картину для будущей выставки». Речь в письме шла о предстоящей выставке в Петербурге и о вызывавшем особую обеспокоенность Мусатова участии на ней Московского товарищества художников - творческой группировки, на которую Мусатов уповал, какую хотел видеть авангардом нового искусства. За будничными тревогами зубриловских писем - нигде и никогда не оставлявшие художника раздумья о консолидации передовых сил русской культуры. Однако чувствуется в них и растущее подозрение в иллюзорности своих надежд на эту группировку, проскальзывает разочарование в ней, готовое подчас привести к еще более  обостренному ощущению своего одиночества... Мусатов настойчиво просит Шестеркина «телефонировать» ему «на Вертуновку-Зубрилов-ку» о дате предстоящего собрания, собираясь около 25 сентября быть в Москве. Но отсутствие вразумительного ответа задерживает его отъезд. 30 сентября Мусатов не без раздражения сообщал сестре, уехавшей в Саратов на учебу: «Друг мой Лена. Как видишь, я еще в Зубриловке. Все ждал ответа из Москвы на мои письма. Ульянов прислал только одно пустое письмо, которое мне ровно ничего не говорит. Ужасно странный народ эти москвичи... В ожидании ответа из Москвы пишу здесь дом в сумерки. Елена Владимировна - почти уже половину своей картины...».

Вскоре оставляет Зубриловку и Е. В. Александрова. Виктор Эльпидифорович в полном одиночестве бродит по мокрым сквозящим аллеям парка, по безлюдному дворцу. Грусть осеннего запустения, чувство досады вновь вызывают мотив «разлада» с миром действительности, к согласию с которым здесь, в Зубриловке, Мусатов стремился так сильно и так искренне. «Я старался выразить... идею гармонии, а кругом меня все диссонансы, от которых я нигде не могу скрыться...»

© 2008 Все права защищены psyguru.ru