Пушкин

Можно ли, кроме простого указания места, где родилась новая картина Мусатова, при всей отвлеченности, почти символической обобщенности ее образов, говорить о следах в ней саратовско-хвалынских впечатлений? Как ни странно, но, думается, можно...

«Каждый день он отправлялся в дубовые заросли, раскинувшиеся неподалеку и, притаившись в зелени, долго выверял свои наблюдения над игрою света в листьях» (Станюкович).

«Несомненно, что решающий толчок был дан художнику прихотливыми, по природе своей декоративными узорами дубовой листвы» (Русакова).

«Страсть к писанию узорной листвы деревьев владела Мусатовым всю жизнь, он неизменно увлекался зеленым орнаментом ее...» (Евдокимов).

Все это так, и натура, конечно, дала самый мощный импульс живописной идее «Ожерелья». Но хочется отметить, что этот источник не был единственным, а может быть - и самым первым. Давно принято, говоря о Мусатове и раннем Кузнецове, отмечать влияние на них старинных гобеленов Радищевского музея в Саратове. Но делалось это вскользь и в самом общем виде... А между тем влияние французских и фламандских шпалер XVII века, поступивших еще от основателя музея А. П. Боголюбова, оценено далеко не в достаточной степени. Дело не только в том, что сами приемы «гобеленности», название значительной работы 1901 года, замысел декоративно-плоскостной картины-панно - наряду с врожденным тяготением к фреске и стилистическими исканиями времени -подкреплялись для Мусатова впечатлениями от старинных тканых ковров (особенно в пору работы его в стенах музея). Можно смело сказать, что при создании всех своих больших картин Мусатов, с его тонкой памятью, этих ковров не забывал. Но они не только распространяли аромат своей обветшалой, но неподдельной старины - их воздействие было живым и вполне конкретным.

© 2008 Все права защищены psyguru.ru