Спускаемся на территорию мужского монастыря

- Знаете, что я ищу? Гребень! - не успокаивается Федор Фадеевич, и - находит. Мы упираемся в поросший травой высокий вал в пять-шесть шагов шириной. Это и есть место водосброса, за которым овраг круто уходит вниз. «Гребень» размыт надвое ручьем, не без труда перебравшись на тот край плотины, идем по ней. И вновь вспоминается Петров-Водкин: «Причудливо было здесь лунной ночью... Плотиной, под сводами зарослей, проходили мы с ним такой ночью...» И вот впервые, спустя 70 с лишним лет, мы идем дорогой, какой шли тогда два художника...

Стоя на плотине, думаешь о том, что если «Водоем» писался над обрывом, о котором напоминал сток, то «Ожерелье» создавалось над прудом, а за спиной художника шла до Волги прикрытая лесом долина. И тут и там - ощущение открытых просторов. В обоих случаях Мусатов забирается в «глубинку», ищет некое замкнутое и одновременно «свободное» урочище...

На конце гребня - бугор (место той самой, «колдовских времен», мельницы), гребень упирается в огромный, частично распавшийся пень от ветлы. Удивительно легкая, трухлявая древесина разваливается светло-бурыми и темно-песочного цвета кусками. Федор Фадеевич полутребует, полупросит: «Вы этой ветле уж лет 200, 150 дайте! Ветла долго не живет, но толщина се о многом говорит. Она ведь - в три обхвата». И заканчивает: «Спасибо этой ветле, что простояла до нас. Теперь мы не сомневаемся!»

Выходим в сад с общим возгласом: «Вот и кончился пруд!» Сняв обувь, устраиваем на траве перекур. А где-то рядом с лужайкой, где мы сидим, стоял в саду домик с верандой, увитой диким виноградом, и туда, зажмуриваясь от солнца, проходил Мусатов, неся свой очередной этюд. Быть может, тот, какой бережно хранится ныне Саратовским музеем, или Астраханской галереей, или другим собранием...

© 2008 Все права защищены psyguru.ru